Св. Герард Герб Икона Божьей Матери
Блажен человек, который на Господа возлагает надежду свою. Пс 39,5

63. Нравственная оценка прерывания беременности относится и к новым формам действий, производимых над человеческими зародышами и неизбежно, даже если они направлены на достойные по своей природе цели, приводящих к уничтожению зародышей. Это относится к экспериментам над зародышами, все шире производящимся в рамках биомедицинских исследований и допускаемых законами некоторых государств. Хотя "следует считать допустимыми действия, производимые над человеческими зародышами, при условии, что жизнь и целостность зародыша будут соблюдены, что эти действия не подвергнут его несоразмерно высокому риску, но будут предприниматься в целях лечения, улучшения его состояния здоровья или же ради спасения жизни, оказавшейся в опасности"74, в то же время нужно сказать, что использование человеческих зародышей и плодов как предмета экспериментов — это преступление против их достоинства человеческих существ, которые имеют право на такое же уважение, как и уже родившийся ребенок и как каждый человек75.

 

Такого же нравственного осуждения заслуживает и практика использования еще живых человеческих зародышей и плодов — иногда "произведенных" специально с этой целью путем оплодотворения в пробирке — либо как "биологического материала", либо как источника органов или тканей для пересадки, служащих лечению некоторых заболеваний. На самом деле, убийство невинных человеческих существ даже тогда, когда оно приносит пользу другим, — абсолютно недопустимое деяние.

 

Следует обратить особое внимание на нравственную оценку методов дородового диагноза, которые позволяют раннее обнаружение возможных аномалий в организме еще не родившегося ребенка.

 

Ввиду сложности этих методов их оценка должна быть как можно более точной и определенной. Они нравственно достойны, когда не создают чрезмерной опасности для младенца и матери и применяются для того, чтобы позволить раннее лечение или помочь спокойному и сознательному приему ребенка, которому предстоит родиться. Не забудем, однако, что возможности лечения до родов сегодня еще ограничены и эти методы нередко ставятся на службу евгенической умонаправленности, допускающей селективное прерывание беременности с целью помешать рождению детей с различного рода врожденными недостатками. Такая умонаправленность позорна и в высшей степени заслуживает осуждения, поскольку претендует на то, чтобы измерять ценность человеческой жизни исключительно в соответствии с критериями "нормальности" и физического здоровья, открывая тем самым путь к узаконению также детоубийства и евтаназии.

 

В действительности же именно смелость и радость, с которыми наши многочисленные братья, пораженные серьезными физическими недостатками, идут по жизни, если встретят радушие и любовь с нашей стороны, — именно они дают необычайно выразительное свидетельство о подлинных ценностях, формирующих жизнь и делающих ее даже в тяжелых условиях ценной как саму по себе, так и для других. Церковь стоит плечом к плечу с теми супругами, которые с тревогой и болью соглашаются принять детей, пораженных серьезными врожденными недостатками; она также благодарна всем семьям, которые усыновляют детей, брошенных родителями из-за увечья или болезни.


"Я умерщвляю и Я оживляю" (Втор 32,39): драма евтаназии

 

64. На склоне жизни человек стоит перед лицом тайны смерти. Сегодня, в результате успехов медицины и в том культурном контексте, который зачастую глух ко всему трансцендентному, опыт умирания приобретает новые характерные черты. Ибо, когда начинает перевешивать тенденция признавать жизнь ценной только в той мере, в какой она составляет источник удовольствий и благополучия, страдание представляется невыносимой тяжестью, от которой надо избавиться любой ценою. Смерть считается "бессмысленной", когда внезапно кладет конец жизни, еще устремленной в будущее, которое может принести много интересного; и, наоборот, она становится "чаемым избавлением", когда человеческое существование признают лишенным дальнейшего смысла, ибо оно погружено в боль и неизбежно подвергается риску все больших страданий.

 

Кроме того, отвергая свою фундаментальную связь с Богом или забывая о ней, человек мнит, что он сам себе критерий и норма и имеет право требовать от общества, чтобы оно ему обеспечило возможность и способы принимать решения о собственной жизни вполне независимо. Особенно это свойственно человеку, живущему в развитых странах: к этому его толкают, в частности, неустанные успехи медицины и все большее совершенствование ее методов. Благодаря использованию крайне сложных методов и высокосовершенного оборудования современная медицинская наука и практика в состоянии успешно действовать в случаях, которые раньше были безнадежными, смягчать или снимать боль, а также поддерживать и продлевать жизнь в обстоятельствах крайней слабости, искусственно реанимировать людей, основные биологические функции которых резко нарушены, а также делать шаги, направленные на получение органов для пересадки.

 

В таком контексте все сильнее становится искушение евтаназии, то есть господства над смертью путем преждевременного ее вызывания и "мягкого" прекращения своей или чужой жизни. На самом деле то, что может показаться логичным и гуманным, при более глубоком анализе оказывается абсурдным и бесчеловечным. Здесь мы стоим перед лицом одного из наиболее тревожных проявлений "культуры смерти", особенно широко распространяющейся в обществе благополучия, для которого характерна нацеленность на производство, а если думать только о производстве, то наличие все большего числа старых, беспомощных людей выглядит слишком дорогостоящим и обременительным. Эти люди часто брошены семьями и обществом, которые руководствуются почти что одними критериями производительности, рядом с которой необратимо обездоленная жизнь уже не имеет никакой ценности.

 

65. Чтобы сформулировать верную нравственную оценку евтаназии, ее нужно прежде всего четко определить. Под евтаназией в строгом смысле слова следует понимать действие или бездействие, которое по своей внутренней природе или по умыслу действующего лица вызывает смерть с целью снятия всех страданий. "Евтаназию, таким образом, следует рассматривать в контексте умысла и используемых методов"76.

 

Надо различать евтаназию и отказ от так называемой упрямой терапии, то есть от некоторых медицинских мер, которые перестали соответствовать реальному положению больного, поскольку уже несоразмерны результатам, которых можно было бы ожидать, или чересчур тягостны для самого больного и его семьи. В таких обстоятельствах, когда смерть близка и неизбежна, можно в согласии со своей совестью "отказаться от мер, которые способны вызвать лишь неустойчивое и болезненное продление жизни, однако не следует прерывать нормальное лечение, в котором нуждается больной в аналогичных случаях"77. Разумеется, существует нравственный долг лечить и лечиться, но этот долг следует определять в конкретных обстоятельствах, а именно: необходимо оценить, являются ли применяемые лечебные средства объективно соразмерными предусмотренному улучшению здоровья. Отказ от чрезвычайных и преувеличенных средств не тождествен самоубийству или евтаназии; в нем скорее выражено смирение с человеческой природой на пороге смерти78.

 

В современной медицине все большее значение приобретают так называемые паллиативные методы лечения, цель которых — смягчить страдания в последней стадии болезни и обеспечить пациенту необходимую человеческую поддержку. В этом контексте, в частности, возникает вопрос, надлежит ли применять ради облегчения страданий больного разнообразные обезболивающие и успокаивающие средства, когда это связано с риском сокращения жизни. Если можно считать похвальным поведение человека, который, желая сохранить полную ясность ума и сознательно — когда речь идет о верующем — участвовать в муках Христа, добровольно принимает страдание, отказываясь от лечения, умеряющего боль, то невозможно утверждать, что все обязаны вести себя так "героически". Еще Пий XII указал, что разрешено умерять боль с помощью наркотиков даже тогда, когда в результате это приводит к ограничению сознания и сокращению жизни, "если не существует других средств и если в данных обстоятельствах это не мешает исполнению других религиозных и нравственных обязанностей"79. Ибо в таком случае речь идет не о жажде смерти и стремлении к ней, хотя риск смерти по обоснованным причинам допускается, но только о желании смягчить боль применением анестезирующих средств, созданных медициной. Тем не менее "не следует отнимать сознание у умирающего без серьезных причин"80: на пороге смерти люди должны быть в состоянии исполнить свои нравственные и семейные обязанности, а главное — иметь возможность сознательно приготовиться к окончательной встрече с Богом.

 

Проведя эти различия, я в согласии с учительством моих предшественников81 и в общении с епископами Католической Церкви подтверждаю, что евтаназия есть серьезное нарушения закона Божьего как нравственно недопустимое умышленное убийство человеческой личности. Эта доктрина основана на естественном законе и на писаном слове Божием, передана церковным преданием и преподана в обычном и вселенском вероучении82.

Практика евтаназии содержит — в зависимости от обстоятельств — зло, характерное для самоубийства или убийства.

 

66. Что касается самоубийства, то оно всегда в такой же степени нравственно недопустимо, как и убийство. Церковь неизменно отвергала его как безусловно дурное деяние83. Хотя определенные психологические, культурные и социальные условия, смягчая или снимая субъективную ответственность, могут толкнуть на поступок, столь резко противоречащий врожденному инстинкту самосохранения каждого человека, с объективной точки зрения самоубийство остается глубоко безнравственным актом, ибо означает отказ от любви к себе самому и уклонение от долга праведности и любви к ближнему, к различным общинам, к которым человек принадлежит, и к обществу в целом84. По своей глубочайшей сути, в нем отвергается абсолютная власть Бога над жизнью и смертью, о которой так говорит в молитве древний израильский мудрец: "Ты имеешь власть жизни и смерти, и низводишь до врат ада, и возводишь" (Прем 16,13).

 

Тот, кто поддерживает намерение другого человека совершить самоубийство и способствует его осуществлению путем так называемого ассистируемого самоубийства, становится соучастником, а иногда и прямым действующим лицом проступка, который никогда не найдет оправдания, даже если совершается по просьбе другого человека. Поразительной злободневностью обладают в этом отношении слова св. Августина: "Никогда нельзя убивать другого человека: даже если бы он сам этого хотел, если бы прямо просил об этом и, стоя на границе между жизнью и смертью, молил помочь ему в избавлении души, которая борется с узами плоти и жаждет из них вырваться; нельзя даже тогда, когда больной уже не в состоянии жить"85. И в том случае, когда мотив евтаназии — не эгоистический отказ от забот, связанных с существованием страдающего человека, евтаназию все равно следует назвать лжесостраданием и даже признать тревожным извращением: истинное сочувствие зовет к сопереживанию чужой боли, а не к убийству человека, чьи страдания становятся для нас непереносимы. Таким образом, акт евтаназии выглядит особенным извращением, когда его совершают те, кто — как, например, родственники больного — должен терпеливо, с любовью ухаживать за ним или кто — как врачи — по самой природе своей профессии должен лечить больного даже на последних, самых тяжелых стадиях болезни.

 

Евтаназия становится актом, еще более заслуживающим осуждения, когда приобретает форму убийства и совершается над человеком, который никоим образом этого не просил и никогда не выражал на это согласия. Вершина же произвола и неправедности — положение, в котором некоторые люди, например врачи или законодатели, претендуют на право распоряжаться, кому жить, а кому умереть. Здесь снова возникает искушение, явившееся в раю: стать, "как боги, знающие добро и зло" (см. Быт 3,5). Но только Бог имеет власть распоряжаться смертью и жизнью: "Я умерщвляю и Я оживляю" (Втор 32,39; ср. 1 Сам [1 Цар] 2,6; 214 Цар 5,7). Бог отправляет свою власть, руководясь всегда одним только замыслом мудрости и любви. Когда человек, ослепленный глупостью и эгоизмом, узурпирует эту власть, он неизбежно делает ее орудием неправедности и смерти. Так жизнь слабейшего отдается в руки сильнейшего; в обществе пропадает чувство справедливости и в корне подрывается доверие — основа любых подлинных отношении между людьми.

67. Совершенно иной путь — путь любви и истинного сострадания, на который направляет нас наша общая человеческая природа и который освещает светом нового разумения вера в Иисуса Христа Искупителя, умершего и воскресшего. Просьба, идущая из сердца человека во время его последнего борения со страданием и смертью, особенно когда он испытывает искушение погрузиться в отчаяние и как бы исчезнуть в нем, — это прежде всего просьба быть рядом, сопереживать и поддерживать в час испытания. Это просьба помочь сохраниться надежде, когда все человеческие надежды рухнули. Как напоминает нам 2-й Ватиканский собор, "перед лицом смерти загадка человеческого состояния выявляется больше всего", однако человек "побуждением сердца своего судит, ужасаясь и не принимая полного разрушения и окончательного исчезновения своей личности. Семя вечности, которое заложено в нем и не может быть сведено к одной материи, противится смерти"86.

 

Это естественное отвращение к смерти и этот росток идеи бессмертия находят оправдание и исполнение в христианской вере, которая обещает и дает участие в победе Христа воскресшего: это победа Того, Кто Своей искупительной смертью избавил человека от смерти, которая есть "возмездие за грех" (Рим 6,23), и дал ему Духа как залог воскресения и жизни (см. Рим 8,11). Уверенность в будущем бессмертии и чаяние обещанного воскресения проливают новый свет на тайну страдания и смерти и наполняют верующего необычайной силой, которая позволяет ему уверовать в Промысел Божий.

 

Апостол Павел выразил эту новую действительность в категориях полной принадлежности Господу, объемлющей все человеческие состояния: "Ибо никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя; а живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем; и потому, живем ли или умираем, — всегда Господни" (Рим 14,7-8). Умереть для Господа значит переживать свою смерть как высочайший акт послушания Отцу (см. Флп 2,8), соглашаясь принять ее в "час", назначенный и выбранный Тем (см. Ин 13,1), Кто Один только может решить, когда пора заканчивать земное странствование человека. Жить для Господа значит также смириться с тем, что страдание, внутренне оставаясь злом и испытанием, всегда может стать источником добра. Оно становится таковым, если переживается с любовью и ради любви и является участием — благодаря незаслуженному дару Божию и добровольному выбору человека — в муках Самого Христа распятого. Таким образом тот, кто переживает свои страдания в Господе, больше уподобляется Ему (см. Флп 3,10; 1 Петр2,21) и глубже сливается с Его делом искупления на благо Церкви и человечества87. Таков опыт апостола, переживать который призван также каждый страдающий человек: "Ныне радуюсь я в страданиях моих за вас и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь" (Кол 1,24).


"Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам" (Деян 5,29): гражданский закон и нравственный закон

 

68. Как мы уже неоднократно говорили, одно из характерных явлений, сопутствующих современным посягательствам на человеческую жизнь, — это тенденция добиваться их правового признания, словно речь идет о правах, которые государство — по крайней мере в определенных условиях — обязано предоставить гражданам; в результате выдвигается также требование, чтобы эти посягательства осуществлялись при квалифицированной бесплатной помощи врачей и сотрудников органов здравоохранения.

 

Нередко также считается, что жизнь еще не родившегося или пораженного тяжелой болезнью человека — благо всего лишь относительное: согласно логике отношений или чистому расчету, ее следовало бы сравнить с другими благами и оценить в сопоставлении с ними. Утверждается также, что только человек, находящийся в конкретных обстоятельствах и принимающий в них личное участие, может верно оценить блага, с которыми имеет дело, а следовательно, только он сам способен вынести решение о нравственности или безнравственности своего выбора. Таким образом, государство, исходя из требований общественного порядка и социальной гармонии, обязано отнестись к этому выбору с уважением, вплоть до того, чтобы допустить прерывание беременности и евтаназию.

 

А то еще высказывается мнение, будто гражданские законы не могут требовать от всех граждан, чтобы их нравственный уровень был выше того, который они сами сочтут надлежащим. Поэтому законы всегда должны отражать мнения и волю большинства граждан и предоставлять им — хотя бы в определенных крайних случаях — право на прерывание беременности и евтаназию. К тому же в подобных случаях — так это аргументируется — введение запрета и наказаний за прерывание беременности и евтаназию неизбежно приведет к распространению подпольных абортов, которые делаются без общественного контроля и необходимого медицинского обеспечения. Ставится также вопрос, не ведет ли в конечном счете сохранение закона, на практике неисполнимого, к подрыву авторитета вообще всех законов.

 

Наконец, согласно самым радикальным мнениям, современное плюралистическое общество должно оставлять каждой личности полную автономию в том, как располагать своей собственной жизнью и жизнью того, кто еще не родился: значит, в полномочия закона не входит выбор между различными нравственными взглядами, тем более не должен он навязывать одно особое мнение в ущерб другим.

 

69. Во всяком случае, в современной демократической культуре широко распространился взгляд, согласно которому правовой порядок общества должен ограничиваться усвоением и закреплением убеждений большинства и, следовательно, строиться исключительно на том, что большинство граждан проводит в жизнь и считает нравственным. Если вслед за этим прямо утверждается, что объективная и общепринятая истина в действительности недостижима, тогда уважение к свободе граждан — которые в демократической системе считаются истинными суверенами — предписывает в правовой сфере признать независимость личной совести, а следовательно, устанавливая нормы, в которых всегда нуждается социальное общежитие, руководствоваться исключительно волей большинства, какова бы она ни была. Тем самым каждый политик был бы вынужден четко отделить сферу личной совести от своей общественной деятельности.

 

В результате можно наблюдать две тенденции, на первый взгляд диаметрально противоположные. С одной стороны, отдельные лица претендуют на полную независимость нравственного выбора и требуют от государства, чтобы оно не поддерживало никаких этических концепций и никому их не навязывало, а всего лишь предоставило каждому человеку как можно больше свободы — ее единственным внешним ограничением признается принцип ненарушения границ независимости, на которую имеет право каждый гражданин. С другой — утверждается, что для соблюдения свободы чужого выбора нужно, чтобы при отправлении общественных и профессиональных функций никто не руководствовался своими убеждениями, но каждый стремился выполнять любые требования граждан, признанные и гарантированные законами, единственным нравственным критерием исполнения своих функций считая то, что записано в этих законах. Так ответственность личности передоверяется гражданским законам, что означает отказ от своей совести, по крайней мере в сфере общественной деятельности.

 

70. Общий корень всех этих тенденций — этический релятивизм, характеризующий значительную часть современной культуры. Можно встретиться с мнением, что этот релятивизм — условие демократии, потому что-де только он гарантирует терпимость, взаимное уважение между людьми и признание решений большинства, в то время как нравственные нормы, считающиеся объективными и обязательными, якобы ведут к диктату и нетерпимости.

 

Но именно проблематика уважения к жизни позволяет обнаружить, какие двусмысленности и противоречия — а вслед за ними и ужасающие практические последствия — таятся за этим мнением.

 

Действительно, история знает, что во имя "истины" совершались преступления. Но не менее преступные деяния и кардинальное попрание свободы совершались и продолжают совершаться под влиянием "этического релятивизма". Когда парламентское или общественное большинство делает допустимым по закону, пускай лишь при некоторых условиях, убийство еще не рожденной человеческой жизни, то разве оно тем самым не принимает "тиранического" решения по отношению к самому слабому и беззащитному человеческому существу? Совесть всего мира справедливо содрогается перед лицом преступлений против человечества, ставших горьким опытом нашего века. Разве эти преступления перестали бы быть преступлениями, если бы совершались не по приказу лишенных угрызений совести диктаторов, а законно, по общему согласию большинства?

 

На самом деле демократию не надо переоценивать, превращая ее в замену нравственности или "панацею" против безнравственности. Она в основе своей представляет "порядок" и как таковая является средством, а не целью. "Нравственный" характер демократии не проявляется сам собою, а зависит от ее сооответствия нравственным законам, которым она должна подчиняться, как и всякая человеческая деятельность: следовательно, он зависит от нравственности целей, к которым демократия стремится, и средств, которыми она пользуется. Если ценность демократии сегодня признана почти всеми, в этом нужно видеть положительное "знамение времен", на что неоднократно указывало церковное управление по делам образования88. Но ценность демократии рождается или умирает вместе с ценностями, которые она выражает и поддерживает: к фундаментальным, необходимым ценностям безусловно относятся достоинство каждой человеческой личности, соблюдение ее нерушимых и неотторжимых прав, а также признание "общего блага" целью и критерием политической жизни.

 

Основой этих ценностей не может быть то или иное временное, меняющееся "большинство" общества, их основа — исключительно признание объективного нравственного закона, который, будучи" естественным законом", написанным в сердце человека, есть нормативная точка опоры и для гражданских законов. Если бы в результате трагического глушения коллективной совести скептицизм подверг сомнению сами фундаментальные принципы нравственного закона, это пошатнуло бы самые основы демократического устройства, так что оно превратилось бы всего лишь в механизм эмпирического регулирования различных противоречивых устремлений89.

 

Кто-то, возможно, подумает, что и такая функция демократии, за неимением лучшего, имеет свою ценность, поскольку служит социальному миру. Даже признавая некоторый элемент истины в такой оценке, трудно не заметить, что демократия, не укорененная в объективной нравственности, не может обеспечить устойчивый мир, тем более что мир, когда он не измеряется такими ценностями, как достоинство каждого человека и солидарность всех людей, нередко оказывается мнимым. В системах власти, построенных на принципе участия, регулирование интересов часто производится в пользу сильнейших, ибо они успешней управляют не только механизмами власти, но и процессом формирования согласованного мнения. В таком положении демократия легко становится пустым словом.

 

71. Итак, заботясь о будущем общества и о развитии здоровой демократии, надо безотлагательно заново открыть человеческие и нравственные ценности, относящиеся к самой сущности и природе человека, ценности, которые вытекают из истины о человеке, а также выражают и оберегают достоинство личности, то есть те ценности, которые никакая личность, никакое большинство и никакое государство не могут создать, изменить или уничтожить, зато обязаны признавать, соблюдать и укреплять.

 

С этой целью следует вспомнить о тех фундаментальных первоосновах соотношения между гражданскими и нравственными законами, какими их представляет Церковь, притом что они также составляют часть наследия великих законодательных традиций всего человечества.

 

Нет сомнения, что задачи гражданских законов иные, нежели задачи нравственных законов, а сфера их действия уже. Но "ни в какой области жизни гражданские законы не могут замещать совесть или навязывать нормы, превышающие их полномочия"90, в которые входит охрана общего блага личностей путем признания и защиты их фундаментальных прав, укрепление спокойствия и общественной нравственности91. Задача гражданских законов — охрана общественного порядка, основанного на истинной справедливости, "дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте" (1 Тим 2,2). Именно поэтому гражданские законы должны обеспечить всем членам общества соблюдение определенных фундаментальных прав, которые входят в природу личности и должны быть признаны и защищены установленными законами. Первое и основное среди них — нерушимое право на жизнь каждого невинного человеческого существа. Хотя государственная власть иногда может воздержаться и не запретить нечто такое, что, будучи запрещенным, повлекло бы еще более серьезный ущерб92, она, однако, никогда не имеет права счесть, что личностям — даже когда они составляют большинство общества — принадлежит право попирать другие личности путем нарушения такого фундаментального их права, как право на жизнь. Следовательно, правовая терпимость к прерыванию беременности или к евтаназии ни в коем случае не может опираться на уважение к чужой совести — именно потому, что общество имеет право и обязанность защищаться от злоупотреблений, совершаемых именем совести и под предлогом свободы93.

 

Иоанн XXIII писал об этом в окружном послании "Pacem in terris": "Сегодня подчеркивают, что истинное общее благо основано прежде всего на соблюдении прав и обязанностей человеческой личности. Ввиду этого главная задача тех, кто отправляет государственную власть, — с одной стороны, заботиться о признании этих прав, их соблюдении, согласовании, защите и постоянном возрастании, а с другой — о том, чтобы каждому было легче выполнять свои обязанности. Ибо «основная задача всякой власти — оберегать нерушимые права человека и заботиться о том, чтобы каждому было как можно легче выполнять свои обязанности». Поэтому, если власти предержащие не признают прав человека или попирают их, они не только предают порученную им задачу, но и распоряжения, ими издаваемые, лишаются всякой силы"94.